“В 2010-м голосовал за Лукашенко”. Экс-заключённый про вынужденную эмиграцию

Пошёл уже шестой год после 2020-го, но эхо событий догоняет белорусов, многие оказываются за границей и ищут себя в новой стране.

Подобным образом судьба сложилась у Олега Медведева, жителя маленького райцентра. Мужчине пришлось пройти через арест за политические взгляды, суд, заключение, помилование и вынужденный отъезд в Польшу. С Олегом мы познакомились в варшавском шелтере “Приюти меня”.

Белорус рассказал Еврорадио свою историю, некоторые детали которой, в том числе имя и фамилию героя, мы изменили в целях безопасности. 

“Люди, которые там стояли, не были каким-то маргинальным меньшинством”

— Я родился и вырос в небольшом городе в Беларуси с населением в 10 тысяч человек. Потом в моей жизни была учёба в Гродно, был Минск, был другой райцентр, где я жил с 2002 по 2020 год, а затем мы снова переехали в Минск. 

По профессии я инженер, но по сути в этом направлении почти не работал: отработал распределение, а дальше ушёл в торговлю. У нас с женой был небольшой семейный бизнес на два-три человека, мы зарабатывали на жизнь, на хлеб, на какие-то поездки, путешествия. Жили без особого размаха, но нормально, по-человечески.

Если говорить о политике, то до 2020 года у меня не было какого-то активного желания участвовать в ней, интересоваться подобным. Просто на выборы ходил периодически, и были моменты, когда даже голосовал за Александра Лукашенко. 

Последний раз это было в 2010 году. Я не жалею об этом, в том смысле, что бессмысленно переживать о прошлом. Но в 2010 году, когда я увидел площадь и разгон, мне стало очевидно, что люди, которые там стояли, не были какими-то маргиналами. 

Я не одобрял разгон, меня поразили показанные по телевидению фотографии шприцов, алкоголя, которые демонстрировали как доказательство якобы аморальности протестующих. Мне это тогда казалось абсурдом, притянутым за уши. Уже тогда я понимал, что картинка не соответствует реальности.

В 2015 году я голосовал за [оппозиционную депутатку Татьяну] Короткевич. И тогда произошёл эпизод, который сильно повлиял на моё восприятие системы. Моя соседка работала в избирательной комиссии. На следующий день после выборов я зашёл к ней и при других людях спросил, помнит ли она результаты голосования на их участке, потому что протокол уже сняли. Она сказала, что не помнит, и предложила спросить у председателя комиссии. 

Меня поразило, что человек, который накануне считал голоса и подписывал протокол, не помнит цифры, не помнит результат своей работы. Интересно, что через пару месяцев она пошла на повышение и стала работать в исполкоме. Для меня это был очень показательный момент.

В 2020 году, когда началась кампания и появился [кандидат в президенты, бизнесмен Виктор] Бабарико, я понял, что нужно участвовать хотя бы как наблюдатель. 

Я попытался попасть в избирательную комиссию — меня не приняли. Пытался стать наблюдателем, записался в первый же день утром в исполкоме — и уже был двенадцатым или тринадцатым в списке своего участка. Когда началось голосование, я решил прийти на подсчёт и понаблюдать. Председатель комиссии, молодой человек, раньше работавший физруком в школе, сначала замялся, потом сказал, что не может меня пустить. 

Когда всех выгнали из помещения, я сел за дверью, за стеклянной филёнчатой дверью, чтобы видеть, что происходит. Пришёл милиционер, спросил, что я делаю. Я сказал, что наблюдаю, что я в списках, просто нахожусь за пределами участка. Члены комиссии были категорически против того, чтобы я сидел за этой дверью, требовали выйти из здания. В итоге после словесных препирательств милиционер предложил комиссии, чтобы на меня написали жалобу, что я мешаю. Я жалобы дожидаться не стал, вышел на улицу, постоял под окнами, пока считали голоса. 

Через 35–40 минут они вышли с какими-то баулами и документами. Я спросил, где протокол. Мне показали, я сходил и сфотографировал первую часть. Там у Лукашенко было почти 80 процентов — цифра, близкая к озвученной официально Центральной избирательной комиссией. Через полчаса дома я услышал объявление итогов — те же 80 процентов. Приятель, который был в комиссии на другом участке, сказал мне по телефону, что у них было 50 на 50, но у него остались вопросы. Мы потом так и не обсудили эту тему подробнее.

Спустя неделю, 16 августа 2020 года, в моём городе вышло около 10% населения — около тысячи человек. Мы шли по улицам, милиция просто перекрывала дороги, как бы сопровождая обычное массовое мероприятие. Люди махали флагами, шариками. Из окон домов по маршруту кто-то ругался, кто-то, наоборот, поддерживал. Было ощущение, что не один ты понимаешь, что происходит несправедливость.

“Трое спортивных мужчин едут к тебе домой с твоей женой”

— Моё преследование началось неожиданно. В начале 2023 года меня задержали вместе с женой возле собственного офиса. Сразу полезли в телефон, потребовали открыть Facebook. Они сразу открыли раздел с платежами и увидели переводы BYSOL. Меня и жену отвезли в ГУБОПиК, на Революционную. Мы стояли лицом к стене несколько часов, записывали видео на зелёном фоне. 

Жене устроили нервотрёпку, за меня взялись серьёзно. Сразу сказали, что сяду, и занялись оформлением бумаг. В тот же день, спустя несколько часов, меня отвезли в РОВД, где всё оформили так, будто бы меня задержали местные милиционеры за репост экстремистских материалов. А пока я сидел в стакане в РОВД, дома у нас прошёл обыск. Это был очень тяжёлый момент: трое спортивных мужчин едут к тебе домой с твоей женой, и ты не знаешь, чем это закончится.

Сначала мне дали 15 суток за репост спортивного ролика “Трибуны”, отправленного в личном сообщении. Я сидел в ИВС в Минске. Через 10 дней приехал тот же сотрудник ГУБОПиК, что меня задерживал, и предъявил уже уголовное обвинение за финансирование экстремистской деятельности. Дальше были этапы: Володарка, Могилёв, Шклов.

Во время допросов в ГУБОПиК меня поразило, что на двенадцати дверях из примерно 20-25 в длинном коридоре висели флаги Российской Федерации. Сотрудники задавали вопросы, поддерживаю ли я Украину. Я отвечал, что если речь о поддержке в войне — да, поддерживаю. 

Они пытались поддеть, называли “скользким карасём”. Я видел, что у одного из них был включён эфир Еврорадио под аккаунтом, который числился у меня в друзьях в Facebook. Думаю, что это делали с целью отслеживания активности людей в сети. Возможно, вылавливали наиболее активных комментаторов.

В шкловской колонии по сравнению с Окрестина условия казались почти пионерским лагерем. (Не потому, что там было хорошо, а потому, что так плохо, как на Окрестина, не должно быть в принципе нигде.) В карантине нас оценивали и сортировали, лично разговаривали с каждым политическим, чтобы составить представление о человеке, оценить, насколько жёстким должно быть отношение к нему. Меня, например, сразу лишили свидания и передачи за “непредставление по установленной форме”, товарищ мой сразу “поехал” в ШИЗО. Там быстро дают понять, что ты никто, и звать тебя никак, и ничего ты тут не решаешь. 

Если внешне соглашаешься, киваешь, говоришь, что понял ошибку, к тебе меньше претензий. Если нет — сразу попадаешь в ШИЗО, начинаются постоянные придирки. Особенно к “десятому профучёту”, то есть к политическим.

Сотрудники в колонии были разные: прапорщики больше похожи на обычных людей, майоры — меньше, одни просто выполняли работу, другие были идеологически заряжены. Любимая фраза: “Вы же хотели, как в Европе? Вот и получайте”. Спрашивали, был ли я в Польше, Литве, какой там уровень жизни. Я говорил, что был, что в Польше живут лучше примерно в два раза. Они сами, вероятно, никогда не ездили, открывали рты, злились. Много говорили о “голубых в Европе”, повторяли телевизионную пропаганду.

“Я понял, что рискую снова оказаться под следствием”

Формально все твои наказания в колонии оформляются за нарушение Правил внутреннего распорядка. Почему-то для администрации очень важно, чтобы ты письменно признал свою вину в таком нарушении. Если не признаёшь — высок шанс очутиться в ШИЗО. Решение садить или нет часто принималось начальником после взгляда на оперативника: кивнёт он ему или нет. 

В 2024 году, помню, начали приезжать съёмочные группы госканалов, предлагали записать покаянное видео. Я отказался, потому что меня не устраивала несправедливость. Да, я переводил деньги BYSOL, но это было до признания организации экстремистской. За что же я тогда должен просить снисхождение?

Летом 2024 года начались первые освобождения. Быстро стало понятно, что за первыми будут и другие. В какой-то момент меня вызвали “в штаб”. Оказалось, что это приехал прокурор из Генеральной прокуратуры, который после небольшой беседы предложил мне написать прошение о помиловании. Текст уже был готовый, нужно было переписать и просто вставить свои данные. Я написал. Через месяц-полтора приезжал сотрудник КГБ, тоже сначала оценивал меня в разговоре, а потом предлагал поехать за границу и помочь оттуда родине, то есть фактически вербовал. Я, как мог, уклонялся от такого предложения.