“Стабильно вешали нарушение”. Как витебский бармен стал политзаключённым

Белорусская пропаганда постоянно рассуждает о том, что события 2020 года остались в прошлом и людям следует "перевернуть страницу". Вот только сам режим, похоже, прекращать репрессии явно не готов.

История витебчанина Дмитрия это подтверждает. Молодой человек почти три года провёл в новополоцкой колонии просто за факт комментирования в публичных чатах насилия со стороны белорусской милиции. Он вышел на свободу только в декабре 2025 года — благодаря договорённости Дональда Трампа с Александром Лукашенко.

О себе Дмитрий рассказал Еврорадио. В целях безопасности некоторые детали биографии героя намеренно изменены.

“В феврале 2022 года, днём, ко мне домой в Витебске пришли силовики”

— На момент задержания мне было двадцать лет, почти двадцать один. До того, как всё это произошло, моя жизнь была довольно обычной, местами даже лёгкой и понятной.

Я окончил обычную среднюю школу, потом учился в университете — проучился год, понял, что это не моё, и бросил. Параллельно у меня за плечами была музыкальная школа, так что детство и подростковый возраст прошли вполне стандартно: учёба, какие-то первые увлечения, поиск себя. 

После университета я устроился работать в бар. Проработал там два года барменом, и, честно говоря, мне это нравилось. Вечеринки, музыка, люди — всё это было частью моей ежедневной жизни. В армии я тогда не служил, мне дали отсрочку на три года, и я даже не предполагал, что вместо армии окажусь совсем в другом месте, где тоже придётся закаляться, но уже совершенно другим образом.

В день моего задержания меня должны были официально перевести на новую должность — из бармена я становился арт-директором заведения. Я уже жил этим ожиданием, понимал, что это шаг вперёд, больше ответственности, больше возможностей. Но на работу я так и не дошёл. 

В феврале 2022 года, днём, ко мне домой в Витебске пришли силовики. Всё произошло довольно резко: меня вывели на лестничную площадку, начали задавать вопросы. 

Спросили, понимаю ли я, за что меня задержали. Я честно ответил, что нет, потому что на тот момент не чувствовал за собой ничего такого, что могло бы привести к такому развитию событий. Мне сказали, что речь идёт о моих сообщениях, оставленных в городских чатах со времён событий 2020 года.

В двадцатом году я, как и многие, эмоционально реагировал на происходящее. Мне было девятнадцать лет — возраст максимализма. Я писал в чатах, высказывался резко, говорил о своём недовольстве системой, работой правоохранительных органов. 

При этом я не оскорблял конкретных людей, не переходил на личности, но писал жёстко, в том числе о том, что если людей бьют, они имеют право защищаться. Тогда это казалось эмоциональной реакцией, словами, которые растворятся в общем потоке. 

В ноябре 2020 года я вообще вышел из всех чатов, удалил переписки и жил дальше своей жизнью. Полтора года ничего не происходило. А потом за мной просто пришли.

После ареста мне даже первое время не называли конкретную статью. Меня переводили из одного изолятора в другой, психологически раскачивали. В первые дни в ИВС в Витебске мне говорили, что дадут то пять лет, то восемь, то статья от пяти до пятнадцати лет наказания. Эти качели были направлены на то, чтобы сломать меня, заставить писать явку с повинной, сдавать других. 

Передачи от родителей до меня доходили не полностью — из шести передач за двенадцать дней я получил только две, и те были урезаны. Это тоже было частью давления. 

Потом меня перевели в городское СИЗО, где открытого давления стало меньше, но начались “дружеские” разговоры через подсадных людей, которые пытались вытащить из меня какую-то ценную информацию.

“Прокурор спрашивал меня, знаю ли я, как делается “коктейль Молотова”

— Суд по моему дел прошёл быстро, всего за два заседания. 

Сейчас, при воспоминании о тех событиях, мне даже кажется всё абсурдным и местами комичным, но в моменте я, конечно, сильно переживал. 

Прокурор спрашивал меня, знаю ли я, как делается “коктейль Молотова”, потому что я что-то подобное писал в сообщениях. Я ответил, что работаю барменом и знаю много коктейлей. Я пытался иронизировать, троллить, потому что по сути всё обвинение строилось не на фактах и доказательствах, а на предположении “а что, если бы”. 

Мне приписывали, что я якобы подталкивал людей к массовым беспорядкам, сравнивали с какими-то историями из других лет, хотя никаких реальных последствий мои слова не имели. Прокурор запросил шесть лет — и мне дали шесть. Поданная апелляция ничего не изменила.

Меня отправили в исправительную колонию № 1 в Новополоцке. Тогда ходило много разговоров, что это одно из самых жёстких мест, что это почти ад. Я не могу сравнивать, потому что в других колониях не был, но скажу, что свои особенности там действительно были. 

Вначале отношение к “политическим” было плохим. Нас провоцировали на критические разговоры о власти, о Лукашенко, собирали информацию и передавали в штаб колонии. 

Если кто-то слишком активно высказывался, его могли отправить в штрафной изолятор. Собираться большими группами не разрешали. Звонки нам давали реже, чем обычным заключённым: сначала раз в месяц или даже реже, по несколько минут буквально. 

Потом уже, ближе к освобождению — два раза в месяц. Свидания были короче. Каждый год стабильно вешали какое-нибудь нарушение — за разговор в строю или ещё за что-то формальное — и лишали посылки или свидания.

Мой обычный день был однообразным. Я просыпался без десяти пять, застилал кровать, умывался, одевался и ещё успевал немного полежать до официального подъёма в шесть. 

Потом — зарядка, завтрак, немного времени на себя: заварить чай, почитать. После проверки — на работу в промзону. Я два года работал швеёй, шил рабочую одежду. 

План стоял — шить около пятисот костюмов в месяц. Иногда мы не успевали, тогда нас оставляли работать до семи или даже до половины десятого вечера. 

Кто-то воспринимал это как наказание, а я наоборот — как возможность побыть в относительном уединении, когда в цехе меньше людей. Вечером — снова чтение, немного спорта, турник по понедельникам, средам и пятницам, чай и сон. День повторялся тысячи раз.

Время за решёткой воспринималось странно. Оглядываюсь назад, и мне кажется, что всё пролетело быстро, потому что дни были одинаковыми. Но внутри каждого дня время могло тянуться бесконечно. Всё зависело от того, как ты сам к этому относишься. Я старался принять ситуацию как данность: это закончится, нужно просто пройти через это.

“Однажды ночью меня разбудили, и я сразу всё понял”

— В нашем отряде мы обсуждали новости, в том числе войну и политику. Но только аккуратно, тихо, в своём доверительном кругу. Иногда мне казалось, что нам проще говорить, чем людям на свободе, потому что нам уже нечего терять. Потому что максимум — это дополнительное взыскание. 

Отношение сотрудников было разным. Были нормальные люди, но такие долго не задерживались. Часто встречались те, кто самоутверждался за счёт заключённых: демонстративно ломали вещи, устраивали показательные обыски, получали от этого какое-то странное удовольствие. Я наблюдал за этим как за феноменом: мне было даже любопытно, что движет такими людьми, почему они себя так ведут.

Я попал в колонию в молодом возрасте. Первые полгода были тяжёлыми: эмоциональные качели, письма близким то с отчаянием, то с нежеланием, чтобы они ко мне приходили. Потом всё выровнялось. Я принял ситуацию и стал жить внутри неё. 

Когда я слышал, что кому-то предлагают подписать прошение о помиловании, я не осуждал. Я считаю, что свобода и возможность быть рядом с близкими стоят многого, а бумага — это всего лишь бумага.

Когда стало известно, что возможны освобождения, я сам не рассчитывал попасть в такой список: мне оставалось ещё отбыть два года из шести. Но однажды ночью меня разбудили, и я сразу всё понял. 

Других заключённых пытались вводить в заблуждение, говорить, что их переводят в другую колонию. А я сразу сказал ребятам, что всё будет хорошо. После переезда мы оказались сначала на украинской границе, и вот это было неожиданно. Пришлось быстро принимать решения, думать, что делать дальше. 

В итоге нам предоставился шанс уехать в Польшу, и мы им воспользовались. Когда автобус пересёк польскую границу, я впервые за всё время смог спокойно уснуть. В Варшаве нас встречали люди, и я впервые за годы вдохнул полной грудью, расправил плечи и почувствовал, что я на свободе и в безопасности.

Сейчас я поддерживаю связь с родителями, ещё больше ценю наши отношения. Планирую учиться и работать, у меня есть чёткий план на ближайшие годы. Я хочу пройти обследование, разобраться со здоровьем. 

Я благодарен волонтёрам и всем, кто нам помогал. Я понимаю, что если бы остался в Беларуси, будучи фактически в списках террористов, у меня не было бы нормального будущего — ни работы, ни финансовых возможностей. 

В Польше у меня есть хотя бы шанс строить жизнь заново. И я воспринимаю это как возможность, которую нельзя упустить.