Вчера — тюрьма, сегодня — заграница. Как себя чувствуют экс-политзаключённые?

— В каком психологическом состоянии находятся люди, которых внезапно освободили и вывезли за границу? Что в нём самое опасное и на что важно обращать внимание тем, кто рядом?

— Реакции у всех очень разные, но есть общая тенденция. Человек, который пережил тюрьму, репрессии, психологическое и физическое насилие, не может мгновенно переключиться на нормальную жизнь. На это нужно время, и к этому очень важно быть готовыми.

В первые часы и дни после освобождения чаще всего наблюдается состояние шоковой эйфории. Это стадия травматического стресса, которая называется “героической фазой”. Человек счастлив, что он на свободе, что он выжил, что всё это закончилось. Иногда это выглядит как невероятный подъём — “я на свободе, я жив!”.

Опасность такого периода в том, что в этом состоянии человек часто не замечает проблем — прежде всего физических и психологических. В крови много дофамина и серотонина, и кажется, что всё хорошо. Например, когда мы встречали экс-политзаключённых, которые приехали в Варшаву 18 декабря, многие из них отказывались от помощи врачей, говорили: "Со мной всё нормально, потом". И потом оказывалось, что медицинская помощь всё же нужна. 

Эта эйфория — нормальна, но она не длится долго: от нескольких недель до месяца. Позже начинается спад, иногда — в форме субдепрессии. И очень важно, чтобы этот подъём и спад были не штормом, а волнами. Чтобы рядом оказывались люди и специалисты, которые помогут пройти этот период. 

Я и мои коллеги консультируем экс-политзаключённых в рамках гуманитарного Проекта международной НГО Reforum Help. Но есть много других инициатив и организаций, которые активно помогают в адаптации: ЦБС в Варшаве, Ассоциация бывших политзаключенных "Вольныя", "Врачи без границ" — везде работают как волонтёры, так и профессиональные психологи, юристы и медики.

— С какими вопросами и проблемами люди обращались чаще всего в первые дни? Что кидается в глаза?

— Очень много растерянности. Люди буквально не успевают адаптироваться к резкой смене реальности. Вчера — тюрьма, сегодня — другая страна, другой язык, другие правила.

В таком состоянии сложно принимать решения, сложно ориентироваться. Поэтому очень важен патронаж — буквально "брать за руку" в первые дни и недели: объяснять, куда идти сегодня, куда завтра, где что находится. Не потому, что человек слабый, а потому, что психика просто не успевает. 

Важно понимать: ждать от людей в состоянии травматического кризиса рациональности и продуманности — неправильно. Им нужно время.

Самоцензура, ожидание наказания, потеря инициативы, а иногда, наоборот, импульсивность — вот те тюремные механизмы, которые продолжают работать после освобождения.

В первые дни люди часто спрашивали: "А нам можно выходить на улицу?" или, например, “А вы уверены, что мы точно свободны?”. Им нравилось слышать по несколько раз, мол, да — вы свободны. 

Кому-то сложно определиться с тем, что они хотят съесть — всё просто потому, что долгое время такого выбора им никто не предоставлял. 

Это не безынициативность. Это адаптивность, выработанная для выживания. Со временем пройдёт, но пока важно понимать, что всё это — последствия травмы.

— Как помогать, чтобы экс-политзаключённый не чувствовал себя неловко? Чего лучше не делать?

— Есть вторая сторона помощи, которую психологи называют “рентной установкой”. Когда желающие помочь начинают воспринимать человека как полностью беспомощного — как "котика, которого подобрали". Меня это очень коробит.

Да, помощь нужна. Но вопрос — как именно помогать. Относиться к человеку как ко взрослому, который может брать на себя ответственность, или как к беспомощному объекту заботы?

Есть ситуации, когда помощь необходима: легализация, документы, ориентация в новой стране, язык. Но есть то, что человек способен и должен делать сам — даже в новых условиях. Например, показать, где магазин — нормально. Ходить с ним всё время по магазину и выбирать ему вещи — нет. Объяснить, где парикмахерская — хорошо. Водить за руку — уже перебор.

Волонтёры должны понимать: это не родительская опека. Это деятельность с чёткими границами. Иначе формируется зависимость, из которой потом очень трудно выбираться.

— Есть ещё один важный вопрос. Когда вышел Сергей Тихановский, он сразу начал встречаться с белорусами, делать громкие заявления, рассказывать, что пережил. Было ощущение, что ему необходимо выговориться. Другие экс-политзаключённые часто отказываются от интервью. На ваш взгляд, что сейчас важнее для психики этих людей: говорить публично или, наоборот, молчать и восстанавливаться?

— Я категорически против того, чтобы людей сразу "публичили" и тащили к микрофонам. Есть те, кто сам хочет говорить, это их право. Но формат "давайте всех на пресс-конференцию" — разрушителен.

Человек вышел из информационного вакуума, где на него годами давили пропагандой. И вдруг — лавина новостей, событий, ожиданий, вопросов. Даже люди на воле не всегда успевают адаптироваться к этому потоку информации. А здесь человек после тюрьмы.

Потом эти люди дают интервью, говорят что-то импульсивно, а дальше начинается давление, критика, интерпретации. Это очень опасно. Я бы попросила журналистов быть максимально бережными и представить себя на месте человека, которого только что "выкинуло" в новую реальность.

— Когда экс-политзаключённые общаются с вами, они рассказывают об угрозах или пытках, которые пережили?

— Да. Многим людям хочется выговориться, и они рассказывают страшные вещи. Были реальные пытки, но я не могу приводить конкретные кейсы из соображений безопасности.

Многим прямо говорили: “Если вы будете публично рассказывать, хуже станет тем, кто остался в тюрьмах”. Эта угроза была конкретной. Поэтому основная базовая эмоция, которая у этих людей осталась, — страх. Не только за себя, но и за близких, за тех, кто ещё за решёткой. С этим страхом нам ещё долго придётся работать.

— Вам не кажется, что, если сегодня не говорить об этом публично, угрозы и манипуляции близкими превратятся в страшную норму?

— Ситуация амбивалентная [неоднозначная. — Еврорадио]. С одной стороны, торжество справедливости имеет очень важное значение для психики и даёт ресурс для восстановления. Это подтверждено исследованиями, в том числе на примере жертв Холокоста.

Но на первом этапе, я считаю, важнее не публичность, а протоколирование — анонимное, конфиденциальное, юридическое. Чтобы человек знал: он рассказал, это зафиксировано, это имеет значение. А публичность — позже, если и когда человек будет к этому готов.

— Что важно учитывать близким экс-политзаключённых при общении с ними?

— Нельзя делать вид, что ничего не было. Нельзя заставлять рассказывать. Нельзя говорить: "Не плачь" и "Будь сильным".

Плач — это нормально. Так психика сбрасывает напряжение. Самое важное — быть рядом и дать человеку самому определить, о чём и когда он готов говорить.

— Когда нужно срочно обращаться к психологу?

— Первый тревожный признак — стойкие нарушения сна более месяца. Флэшбэки, постоянное напряжение, ощущение угрозы, избегание людей и тем, связанных с тюрьмой, вспышки гнева, чувство вины, безнадёжности, мысли о смерти или суициде.

В таких случаях важно не тянуть и скорее обращаться к специалисту.
 

— Как долго люди могут рассчитывать на психологическую поддержку? Нужно ли платить за сеансы?

— Помощь будет безвозмездной и столько, сколько потребуется. Кому-то достаточно нескольких кризисных сессий, кому-то нужна длительная работа — месяцы или год.

Мы договорились, что ограничений по количеству сессий нет: их будет столько, сколько специалист посчитает нужным.