"Вы не разбиты — загнаны в угол": сценарии для белорусов от Игоря Блажевича

"То, что я буду говорить про Беларусь и белорусов, вам вряд ли понравится", — предупреждает Игорь Блажевич — европейский правозащитник и активист, который изучает войны и диктатуры.

Игорь Блажевич — хорват из Сараево, в начале 1990-х переехал в Прагу. В своё время основал крупнейшую в Европе благотворительную организацию "Человек в беде" и правозащитный фестиваль документального кино "Один мир". Работает в Prague Civil Society Centre.

Мы поговорили о том, как и когда закончится война в Украине, о сходстве режимов Путина и Милошевича, русских и сербов. И много — о Беларуси: есть ли у нас шанс вырваться из российских объятий и как могут развиваться события, когда наконец появится то самое окно возможностей.

Временное поражение

Был ли у белорусов шанс в 2020 году? При каких условиях гражданское общество могло бы победить?

Игорь Блажевич: С одной стороны, я думаю, что лучше не представлять себе, что история могла развиваться иначе, чем получилось. События произошли — и, видимо, должны были произойти именно так. Лучше проанализировать, почему так случилось, а не задаваться вопросом, что было бы, если бы было иначе — лучше попытаться понять причины. Во-вторых, когда происходят такие переломные события, это всегда меняет характер нации. Я думаю, что то, что случилось в 2020 году, было ключевым историческим событием, которое принципиальным образом повлияло на белорусскую нацию, и в следующий раз вы будете действовать по-другому. Тогда вы, наверное, не могли действовать иначе, чем действовали. Это — во-первых.

Я считаю, что в 2020 году вы проснулись и родились как нация, сформировались как политическая нация. Да, потом более сильная сила придавила вас и на какое-то время остановила, но никто больше не сможет удалить из характера белорусской нации ту идентичность, которая связана с тем, что она пробудилась и сформировалась как политическая нация. И когда имперская власть в Кремле ослабнет или рухнет, у вас будет второй исторический шанс, и в тот момент вы уже будете немного лучше подготовлены, чтобы использовать его, потому что предыдущий опыт принципиально изменил и сформировал вас.

Но я хотел бы упомянуть ещё одну вещь, потому что считаю её важной. Последние 10–15 лет повторяются ситуации, когда разные народы по всему миру поднимаются с массовыми ненасильственными гражданскими протестами против авторитарных режимов — и эти протесты один за другим подавляются. Можно вспомнить Турцию, Гонконг, Венесуэлу, в какой-то момент — российский Хабаровск. Вы принадлежите к этой парадигме. Есть много и других примеров. Это гораздо более широкий феномен, чем просто то, что вы в 2020 году потерпели поражение — речь о том, что в сегодняшнем мире мы находимся в ситуации, когда массовые, очень вдохновляющие народные восстания не имеют большого шанса, поднимаясь против режимов, которые прочно удерживают власть, поддерживаются другими тоталитарными режимами и готовы применять жестокое, систематическое насилие.

И не только вам, но всем нам необходимо серьёзно задуматься, что мы должны делать иначе, чтобы в следующий раз, когда поднимемся против таких режимов, не потерпели подобное поражение. Временное поражение — я называю это так. Потому что, как я уже говорил, оно меняет характер нации. Но это сильное и травматичное временное поражение. Если использовать упрощённое сравнение: Ганди мог победить в борьбе против относительно цивилизованной Англии, но у него не было бы шансов против гитлеровской нацистской Германии или сталинской России. Это означает, что мы должны проводить более точный анализ того, с каким режимом мы имеем дело — это во-первых.

А во-вторых, если мы противостоим очень жестокому режиму, который будет поддерживаться другими режимами, нам нужно очень основательно подготовиться и расширить спектр инструментов, которые мы используем в сопротивлении

Автопилот парадигм 90-х

Почему мы до сих пор не придумали такие инструменты? Как минимум последние 100 лет диктаторы часто оказываются у власти...

Игорь Блажевич: Речь не о ста годах. Я думаю, что сегодня мы сталкиваемся с тем, что с начала 90-х сформировался определённый концепт или парадигма того, как должен выглядеть гражданский сектор, как должно выглядеть гражданское сопротивление. В принципе, это работало двадцать пять лет, потому что мы жили в другой геополитической ситуации. Сейчас геополитическая ситуация принципиально изменилась, как и глобальная экономическая ситуация, как и технологии. Сегодня мы живём в совершенно другом мире, но продолжаем двигаться на автопилоте парадигм 90-х и заниматься активизмом так же, как тогда, когда мир был немного более мягким и спокойным. Сегодня мы живём в гораздо более жёстком мире, и поэтому мы должны reinvent, как я это называю — то есть переосмыслить. Не изобрести заново, а переосмыслить инструменты, с помощью которых можно освободиться от жестокого режима. Нужно делать по-другому массу вещей.

Одна из ключевых необходимых перемен — это необходимость избавиться от ощущения, что свободу вам принесёт кто-то другой, а не вы сами и не ваша героико-трагическая борьба. Потому что 90-е годы создали модель, в которой мы через мониторинг прав человека выясняем, что наш режим делает неправильно, потом жалуемся в Брюссель, в Нью-Йорк, куда-то ещё, а потом западные государства оказывают давление на наши режимы, и они как-то сами корректируются. Да, это работало в 90-х, когда ресурсы, технологии, деньги и сила были на Западе. Но теперь мы живём в другом мире. И поэтому цепляться за ощущение, что кто-то извне через санкции или что-то ещё решит вопрос нашей свободы, уже не имеет смысла. Сегодня мы в такой ситуации, когда либо мы сами тяжело, трагически и героически завоёвываем эту свободу, либо нет — и тогда мы остаёмся несвободными, пока кто-нибудь другой не сделает за нас эту трагико-героическую работу.

Не ноль, а глубокий минус

Многие считают, что именно в 2020 году белорусы оформились как гражданское общество. А как вообще формируется гражданское общество?

Игорь Блажевич: В принципе, гражданское общество формируется в условиях свободы. Оно не может формироваться в несвободе. Да, если у вас есть определённая полусвобода или некая либеральная фаза авторитарного режима, это создаёт полусвободу — когда могут появляться определённые элементы гражданского сектора. Но на самом деле гражданское общество возникает, набирает силу и развивается в ситуации, когда есть свобода. Если у вас положение — очень репрессивное, не полу-несвобода, а очень репрессивная, тотальная несвобода — гражданского общества там нет. Там есть некие элементы диссидентства, но они всегда маргинальны и не имеют силы изменить режим. Либо у вас по какой-то причине происходит общенациональное восстание, которое приносит совсем другую логику и совсем другие механизмы, чем те, которые мы представляем себе под классическим и традиционным гражданским обществом. Думаю, что пока у вас нет свободы, не может возникнуть гражданское общество, которое имеет силу быть game changer.

Я стремлюсь к тому, чтобы снизить завышенные ожидания от гражданского общества, чтобы освободить его от ложной идеологии, будто в условиях очень авторитарных режимов гражданское общество представляет собой силу, способную изменить авторитарный режим. Нет, я думаю, что это не так. Есть ещё пара элементов, которые, по-моему, очень важны и которые можно связать с белорусской ситуацией. Очень важно, было ли перед вашим авторитарным режимом какое-то демократическое общество. Есть ли хотя бы в коллективной памяти традиция свободного общества. Далее — существует ли в вашем обществе относительно независимая церковь, которую режим никогда не смог полностью уничтожить, как в Польше во времена коммунизма, или как теология освобождения в Латинской Америке и так далее. А также — существует ли у вас частично независимый экономический сектор. Если у вас есть эти элементы, то фундамент для перемен будет прочнее.

Когда я сравниваю Беларусь 2020 года с другими нациями, которые прошли путь от авторитарного режима, я вижу следующее: я вижу в Беларуси практически уничтоженную государственность. Коллективно, как нация, вы не имели достаточно глубокой собственной государственности. Ваша собственная национальная идентичность была до основания разрушена, язык — полностью вытеснен. У вас не было хотя бы частично независимой церкви, даже наоборот — ваша церковь была полностью разрушена и заново построена КГБ. Долгие десятилетия ваше общество уничтожалось в смысле связей — полностью атомизированное общество. Это значит, что в данный момент вы начинаете не с нуля, а с глубокого минуса. Поэтому в каком-то смысле неудивительно, что вам придётся делать это в несколько попыток. Потому что каждая из этих попыток поднимет вас на следующий уровень собственной национальной идентичности, собственного политического рождения.

Но в следующий раз вы уже не будете начинать с глубокого минуса. Режим Лукашенко сегодня — не сильный. Это Путин крепко держит Лукашенко в качестве придатка к российской империи. А это значит, что в тот момент, когда империя ослабеет, у вас начнутся те же процессы, которые начались в Польше, когда к власти пришёл Горбачёв, и которые начались в остальных странах Варшавского договора. И тогда то, что произошло — то, что вы сформировались как политическая нация — вернётся, так же как "Солидарность" мгновенно вернулась после десяти лет тотального давления и репрессий. Потому что вы не разбиты, не разрушены, как белорусское общество раньше — вы просто загнаны в угол.

Я прошу прощения. Возможно, я ошибаюсь. Возможно, то, что я скажу, будет неприятно услышать, но я скажу вам, что думаю. Боюсь, что в данный момент вы не являетесь субъектом собственной истории. Частично потому, что против вас стоит сильный режим, но и частично потому, что вы сегодня немного отложили в сторону, немного отреклись от амбиции быть субъектом собственной истории и немного ждёте.

Ожидание на дне

В данный момент ваш переход к демократии не зависит от того, что вы делаете, а зависит от нескольких факторов. Он зависит от того, когда рухнет — и рухнет ли вообще — режим в Москве. Многое зависит от того, что будет с Европой, удержится ли она. Если Европа удержится и если режим в Москве ослабнет, у вас будет очень хороший шанс. Но если Европа не выстоит или если после Путина придёт новый Путин, вы будете сидеть в несвободе ещё довольно долго, потому что вы сами не являетесь субъектом собственной истории. Украинцы таким субъектом являются. Жители Мьянмы, с которыми я работаю и которые героически борются против военной хунты, являются субъектом собственной истории. А вы немного как чехи во времена нацизма и коммунизма. Вы залегли на дно и ждёте. Чехи ждали, пока поляки сделают всё за них. И вы ждёте, что украинцы сделают это за вас.

"Никто другой не даст вам свободу"

Пока режим крепко держится за власть, а Беларусь уже 5 лет находится во внутреннем политическом кризисе, изнутри этих процессов кажется, что ситуация неразрешима. Политика давления на режим в виде санкций, которую продвигали демократические силы в изгнании на протяжении пяти лет, себя не оправдала. Хорошая ли это идея — экономическое давление на диктаторов?

Игорь Блажевич: Существует абсолютно нереалистичное представление о том, что санкции могут и не могут изменить. По этой теме есть качественное исследование — анализ санкций за последние сто лет. Оно показывает, что санкции — это не инструмент, с помощью которого можно сменить режим. Санкции способны на небольшие коррективы в ситуации, когда речь идёт о режиме, частично зависящем от Запада, который вводит санкции. Они не в силах сделать несвободный режим свободным. Санкции — это не инструмент смены режима. Да, существует в определённом смысле обманчивый пример Южно-Африканской Республики времён апартеида. Однако не западные санкции привели к концу того режима. Там двадцать лет существовало мощное, хорошо организованное массовое сопротивление чернокожего населения. Если бы не было этого мощного, двадцатилетнего внутреннего героико-трагического сопротивления, не было бы никаких санкций — и они бы ничего не смогли изменить.

Но я не против санкций. Я считаю, что санкции должны быть, они имеют свой смысл. Главный смысл санкций — в снижении ресурсов репрессивного государства, которые касаются репрессий. Режим всегда найдёт дополнительные ресурсы на репрессии, но хотя бы не из наших, западных денег. Во-вторых, санкции чрезвычайно важны для того, чтобы режим не имел инструментов влияния на нас в свободном обществе. Если нет санкций, если наш бизнес торгует с режимом, здесь формируются сильные лоббистские группы, которые легитимизируют режим. Санкции нам нужны, чтобы защитить самих себя от влияния авторитарных режимов.

Сегодня санкции против Беларуси нам нужны ещё и потому, что вы не являетесь суверенным, независимым государством. Ваша экономика — это российская экономика. А снять санкции с Лукашенко означает снять санкции с Путина. А ради Украины мы обязаны удерживать и расширять санкции против Путина.

США всё же пошли на смягчение санкций в обмен на освобождение политзаключённых из белорусских тюрем…

Игорь Блажевич: Помощь в освобождении людей из тюрем — это всегда достойное, важное и хорошее дело. Но я ещё раз повторю то, что уже сказал: санкции против России и Беларуси сегодня введены из-за агрессии против Украины. И, на мой взгляд, Европа всё ещё несёт обязанность удерживать эти санкции, чтобы они снижали ресурс Путина для продолжения войны против Украины и Запада. В тот момент, когда санкции против Лукашенко будут ослаблены, они будут ослаблены и против Путина.

Но как тогда нам освободить людей?

Игорь Блажевич: Не знаю. Я действительно не знаю. Я только повторю: ожидание того, что кто-то другой принесёт вам свободу, в сегодняшнем мире не работает. Никто другой не даст вам свободу.

Франкисты и социалисты. Сценарии

После 2020 года белорусское общество разделилось на тех, кто уехал, и тех, кто остался. На сторонников режима и сторонников демократических сил. Как после войн примирялись балканские народы? И важно ли вообще стремиться к объединению и примирению?

Игор Блажевич: Я буду использовать для сравнения не только наш балканский пример, а скорее более широкую перспективу. Здесь есть несколько важных моментов. Первый — ожидание массового возвращения эмиграции, на мой взгляд, напрасное. Если посмотреть на историю эмиграций, то образованные городские люди, которые прожили более десяти лет в другой стране, выучили её язык, начали там новую карьеру — потому что у них не было выбора — чьи дети уже ходят в школу в этой стране и полностью интегрировались, такие люди, скорее всего, не вернутся. Или вернутся в отпуск, но не навсегда. Ожидание, которое, я уверен, у вас есть — что вы массово вернётесь, что произойдёт некий перелом, — не слишком реалистично.

Во-вторых, мы не видим много примеров того, о чём я говорил: когда у вас есть многочисленная эмиграция за границей, внезапно в стране рушится режим, и эта эмиграция возвращается домой и приходит к власти. Такое случается нечасто. Это происходило, когда какая-то другая оккупационная армия оккупировала Германию, Японию или Ирак и поставила там кого-то у власти. Но в Беларуси не будет никакой оккупационной армии. Скорее произойдут две вещи. Одна из них — это сценарий, при котором у вас будет три группы, которые будут политически влиять на будущее Беларуси.

Первая группа — это люди, которые сейчас являются частью режима, а потом, когда режим будет свергнут, очень быстро переключатся и станут реформистами. Вторая группа — это эмиграция. А третья — люди, которые остались в стране и сидели в тюрьме или участвовали в тихом сопротивлении.

Определяющим будет то, начнётся ли дальнейшее политическое развитие с появления политического пакта, некого примирения этих групп, которые договорятся о том, что делать дальше. Так было в Испании. Изучите, как в Испании франкисты заключили соглашение с социалистами в эмиграции и вместе привели страну к демократии. Но первый шаг сделали не социалисты, вернувшиеся из эмиграции, а реформированные франкисты. Испания — не единственный, но очень интересный случай. Это один из возможных сценариев: когда существует определённый политический пакт, который позволит мирным путём вести страну к освобождению от российского влияния и к интеграции в Европу.

Второй сценарий — если примирения или пакта достичь не удастся, и две стороны будут противостоять друг другу. В результате вы ещё тридцать лет будете оставаться в ситуации борьбы этих двух групп, и этот раскол станет центральным элементом вашей политической динамики. Они, вероятно, будут поочерёдно приходить к власти: один раз победит одна группа, потом другая, но всё это время они будут в первую очередь соперничать и мобилизовать избирателей вокруг этого противостояния.

Во втором варианте возникнет ситуация, когда вы всё время будете крутиться вокруг вопросов тридцатилетней давности и не сможете их разрешить. Если же удастся достичь примирения — транзит пойдёт немного легче. Но он может немного попахивать. Останется привкус, болезненный прежде всего для главных жертв режима, потому что они чувствуют, что свобода не принесла очищения системы от лоялистов, которые очень ловко интегрировались в политическую и экономическую систему.

Это одна из причин, почему я советую людям изучать историю, правдивую историю. Потому что сам слишком поздно понял, что учиться нужно на исторических примерах, а не на собственных нормативных представлениях о том, каким должен быть мир, или на своих активистских ожиданиях того, чего бы нам хотелось. Хорошо, когда человек активно пытается направить ситуацию в ту сторону, которая кажется ему нормативно правильной. Но очень полезно глубже изучать историю своей и других наций, чем мы это делаем, чтобы немного лучше понимать, что с большей вероятностью может произойти, как может развиваться ситуация.

Самая сильная легитимность

Мы все — и я, и, наверное, вы, и те люди, которые будут нас смотреть — мы все прожили тридцать лет в идеологии международной справедливости. И мы думаем, что история развивается так, как мы себе нормативно это представили. Но посмотрите на реальные переходные процессы у самых разных наций! Где произошла такая справедливость? Она, скорее, не происходила. А если и происходила, то очень поздно и в очень малой степени.
Поэтому я часто говорю: главное — позаботьтесь о том, чтобы обеспечить компенсацию жертвам. Заботьтесь о жертвах, потому что преступники, скорее всего, найдут выход из этой ситуации и не сильно пострадают.

Что нам делать, пока не открылось окно возможностей?

Вы такие не одни. Каждый год в течение десяти лет новая группа людей из какой-нибудь страны приезжает сюда, в эмиграцию или просто в Европу — так же, как приехали вы. Сейчас приезжают грузины, раньше приезжали азербайджанцы. Одна из первых вещей, которую я говорю эмигрантам (и говорю это на основе собственного боснийского опыта): учите язык той страны, в которую приехали. Второе — найдите работу. Начните новую жизнь, в которой вы сможете зарабатывать себе на существование. А потом, когда выстроите новую, успешную жизнь в благополучии, часть своих ресурсов и денег отдавайте обратно в свою страну. Это один из первых советов, который я даю людям. Когда они приезжают, я говорю им: эмиграция — это не на год и не на два, это на десять, пятнадцать, двадцать лет. И чем раньше вы заложите фундамент для своей новой жизни, тем лучше для вас. У вас будет больше ресурса сделать ещё что-то для своей страны.

К тому же я думаю, что для Беларуси, как и в каждой подобной ситуации, самое важное — это люди, которые остались в стране и разными способами создают пространство несотрудничества с режимом, потому что в итоге именно у них будет самая сильная легитимность — у них, а не у тех, кто в эмиграции.

Третья вещь, хотя я понимаю, что это спорное утверждение — это то, что было важно для оккупированной Чехословакии во времена нацизма: важным было правительство в изгнании, которое организовало вооружённое сопротивление. Это было не просто политическое правительство, которое добивалось признания и того, чтобы кто-то вернул его назад. Чехословацкое правительство в изгнании организовало участие чехов в военной кампании против нацистской диктатуры. Я был бы рад видеть — хотя у меня нет на это права, потому что я не гражданин Беларуси — но я был бы очень рад видеть большую вовлечённость белорусов в борьбу украинцев против России.