“Это бетон, тишина и страх”. Онкобольную украинку год продержали в тюрьме Бреста

Ирина Дмитриева почти двадцать лет прожила в Беларуси и не считала страну опасной, пока однажды не оказалась с мешком на голове в машине, увозящей её за город. 

Жизнь женщины круто изменилась в октябре 2024 года, когда её арестовали белорусские спецслужбы и обвинили в сотрудничестве с СБУ. Брестчанку продержали в заключении год и освободили, передав Украине.

Еврорадио пообщалось с Ириной и пересказывает её историю. По просьбе собеседницы редакция изменила её имя и фамилию, а также некоторые детали истории.

Это первая история из серии “В белорусском плену”, посвящённая гражданам Украины, которые прошли через преследования режима Лукашенко и были освобождены в ноябре 2025 года.

“После начала войны всё изменилось”

— Я переехала в Беларусь очень давно — в 2004 году. Я вышла замуж за белоруса и поэтому осталась там жить. Жила в Бресте, работала на “Берестейском пекаре” около двадцати лет. У меня там была работа, жильё, друзья. Мне нравились люди, белорусы, у меня было много друзей. Там училась моя дочь. В целом у меня всё было хорошо, всё было спокойно и устроено.

Муж умер в 2017 году, но я всё равно осталась в Беларуси. Мне там нравилось жить. Я не чувствовала никаких проблем, не сталкивалась с репрессиями, не знала людей, которых арестовывали или сажали. Я не интересовалась политикой, я простой человек, работала на заводе.

После начала войны всё изменилось. Война нас, скажем так, поссорила. Но при этом люди вокруг — и на работе, и просто знакомые — относились ко мне хорошо. Многие сочувствовали, спрашивали, как мои родные в Украине, предлагали помощь. Говорили, что если нужно, можно перевезти родителей, племянников — потому что в Беларуси спокойнее. Брест приграничный город, и все понимали, что такое война. Это страшно.

Мои родители живут в Украине, недалеко от Бреста. Я часто ездила к ним — по два раза в год, брала отпуск на две недели и ездила, несмотря на войну. Каждый раз пересекала границу.

Мы всегда чистили телефоны перед поездками. Это делали дети — дочь, племянники. Они говорили: “Мама, лучше удали это, лучше убери то”. Например, у дочери были фотографии с украинским флагом, и она просила меня удалить такие фото, потому что в Беларуси за это могут быть проблемы. Я тогда не верила, думала, что такого быть не может. Но дети понимали больше, они следили за новостями и предупреждали меня.

Я не читала никаких “экстремистских” каналов осознанно. Просто сегодня канал нормальный, а завтра его признают экстремистским. Поэтому дети говорили: “Лучше удалить, чтобы не было проблем”. Я не лезла в политику, но слушала их.

В телефоне у меня были контакты украинцев — одноклассников, друзей. Эти контакты появились ещё до войны, но после начала войны многие из них стали военными. Я тогда не понимала, что это может стать проблемой.

Моя дочь после окончания школы в Бресте уехала учиться в Украину, выучилась на ветеринара и осталась там. Она говорила мне: “Мама, в Украине проще и свободнее жить, можно говорить, не бояться. А в Беларуси страшно, там за слова могут посадить”. Я тогда не верила, не сталкивалась с этим лично.

И родители, и дочь постоянно звали меня переехать обратно в Украину, но я отказывалась. Говорила: “В Беларуси всё хорошо, такого быть не может”.

“У меня было подозрение, что что-то не так”

— Однажды меня попросили сфотографировать машину, которая стояла возле школы и детского сада в районе, где я жила в Бресте. Меня попросил человек из Украины, которого я хорошо знала. Я знала, что он военный, но он не объяснил, зачем нужна фотография. Просто дал точный адрес, номер дома.

У меня было подозрение, что что-то не так. Я около полутора часов отказывалась, говорила, что не могу найти эту машину. Интуиция подсказывала, что не надо этого делать. Но в итоге я всё-таки пошла и сфотографировала её.

Позже, уже во время ознакомления с делом, я увидела, что за мной следили: как я шла, как увидела машину, как фотографировала. Адвокат сказал, что это была провокация. Я так и не узнала, кому точно принадлежал тот автомобиль. Силовики говорили, что это машина охраны одного из депутатов, но, так ли это было на самом деле, я не знаю.

30 октября 2024 года, после операции, когда мне только сняли швы, заведующая отделением позвонила и попросила прийти в онкодиспансер на осмотр. На следующий день, 31 октября, в 10 утра я поехала в онкодиспансер Бреста.

Не дошла примерно сто метров до входа — прямо на пешеходном переходе остановился микроавтобус, из него выскочили несколько мужчин в балаклавах, затолкали меня в автобус. Мне сунули под нос удостоверение, но я не успела ничего прочитать — на голову надели чёрный мешок, надели наручники.

Они кричали: “Мы всё знаем”. Забрали телефон, сумку и повезли за город. Я не знала, куда меня везут, потому что была с мешком на голове.

Машина остановилась в лесу, рядом были теплицы. Там они начали кричать, допрашивать, требовать признаний. Говорили, что я перевозила бомбы, детонаторы, что у меня дома что-то найдут. Угрожали моим ребёнком.

Потом меня повезли домой, в общежитие. Там нашли украинский флаг и фотографии моих родственников из Украины, развешанные на верёвочке. Начали всё фотографировать. Перевернули всю комнату, даже личные вещи.

После обыска сказали, что повезут в Минск — “просто оформить протокол”, пройти полиграф. Сказали: если всё подтвердится, меня отпустят.

В Минске меня допрашивали, водили на полиграф. Сказали, что я его не прошла, обвинили, что меня якобы научили сотрудники СБУ обманывать полиграф.

Ночью меня посадили в холодную камеру в РУВД Партизанского района. Мне было очень плохо после химиотерапии, я постоянно просилась в туалет.

“Когда я увидела украинский автобус, я не могла поверить, что это правда”

— Утром мне оформили административный протокол за “неповиновение милиции” и повезли в суд. Суд дал мне 10 суток [ареста]. Меня отправили на Окрестина, в ИВС. Камера была рассчитана на двух человек, а нас было 16.

Все женщины в камере были по политическим статьям. Это были образованные, достойные люди. Они меня поддерживали, помогали, кормили, обрабатывали операционные швы.

Меня несколько раз снова возили на полиграф, допрашивали. После 10 суток вместо освобождения меня снова задержали и дали ещё 15 суток — без объяснений.

Позже мне предложили подписать согласие на депортацию. Сказали, что это улучшит условия содержания. Я согласилась, потому что боялась дальше жить в Беларуси.